Исследования НЕЧАЕВА в контексте Камчатки

 
Другой классик, уже марксизма-ленинизма, в своё время заметил: любой праздник – лишь повод поговорить о недостатках. Тоже правильное замечание.- Фотографируете? – доверительно спросил он Буслаева.Творчество «для себя» без учёта целевой аудитории отдаёт бессмысленностью... Если попробовать вкратце подвести итог сказанному, то приду к неутешительному для героя текста выводу: книга Владимира Нечаева «Исследование дома» в большей степени материал для исследования психологии автора, чем литература. Чтобы превратить её в литературу, нужно сократить сборник прозы минимум на две трети. Даже после этого он окажется просто добротной прозой, которую можно обсудить по камчатскому гамбургскому счёту.
Лета – они, как сказал классик отечественной литературы, к суровой прозе клонят. Поэт Владимир Нечаев, перешагнув на шестой десяток, выпустил в свет в издательстве «Новая книга» сборник прозы «Исследование дома». Всякая книга – сочинительский праздник.
 Правда, любая попытка непредвзятого разговора в условиях камчатского междусобойчика обречена в редком лучшем случае на непонимание, в основном, – на незамедлительную реакцию безусловных рефлексов: «А ты кто такой?!», убедительно доказывающую принадлежность вопрошающего к нестройным рядам творческой интеллигенции, которая, по замечанию уже упомянутого классика марксизма-ленинизма, не мозг нации. Вовсе не мозг…
Удивительно: Камчатка при всех её прелестях как природно-климатических, так и экзотически-трудовых, не дала отечественной культуре ни одного поэта, прозаика или художника, которые стали бы властителями дум. Культура – институт иерархичный, там царствует иерархия таланта. Никто из наших земляков не оказался кирпичиком, уложенным в верхушку культурной пирамиды. Вроде бы, всё здесь есть: описывай вулканы, гейзеры, медведя, оленя, лосося, тяжёлый быт рыбаков и геологов, кухляночно-малахайную экзотику туземцев. Ан нет, не вышел каменный цветок ни у одного из десятков мастеров камчатской культуры.
Поэтому разговор придётся перевести в плоскость местную, а оценивать по ранжиру полуострова – раз уж общероссийская, не говоря о мировой, линеечка шибко длинна для измерения местных талантов, однако.
Не первый год пытающийся пристально следить за культурными процессами, не откажусь от уже высказанного (и напечатанного) почти два десятка лет назад мнения: первая книга стихов Владимира Нечаева «Золотые звери» – лучшая поэтическая книга Камчатки и самый яркий дебют местного литератора одновременно.
Нечаев – не марафонец по сути своей. Он бегун стометровки, потому что максималист. Он максимально выкладывается. В первую книгу стихов он вложил весь накопленный жизненный опыт, максимально сконцентрировал свои возможности образности. И – сгорел... Две последующих книги, вышедших с немалыми интервалами, – попытки гальванизации трупа. Есть те, кто рассчитал свою творческую биографию на годы вперёд, в расчёте достигнув результатов: десятки ровных тоненьких книжечек (в итоге объединившихся в пухлое «Избранное», интересное немногим).
По гамбургскому счёту – державному – никто из камчатских стихослагателей в литературе не останется (косвенное доказательство – в «Библиотеке всемирной литературы», в томе, посвящённом советской поэзии: лишь один стишок Владимира Коянто, оказавшийся там лишь из-за нужды продемонстрировать, якобы, существование советской корякской литературы).
Тогда остаётся лишь перечеркнуть жирным крестом весь список сочинителей либо придумать собственный камчатский – гамбургский счёт. Чтобы по принципу: «Каждый из нас – фотограф, каждый второй – Бальтерманц» (о фотографии – будет ниже сказано).
По камчатскому гамбургскому счёту можно собрать томик из отдельных удачных стихотворений земляков-авторов. Далеко не всех.

Но вернёмся к нашему сегодняшнему герою. Исчерпав себя как поэта, Владимир Нечаев логично и плавно перешёл к прозе.
Камчатская проза по сути ничем не отличается от камчатской поэзии: тот же традиционный неглубокий национальный колорит, не выходящий за рамки бородатого анекдота «Чукча не читатель, чукча – писатель». Те же рассказы о геологах, вулканологах, моряках, рыбаках, многодневных пургах. И опять же – предельно короткий гамбургский счёт по-камчатски: Роман Райгородецкий, Николай Рыжих, Радмир Коренев да Леонид Пасенюк. Об остальных вспоминается лишь что-то внешнее – резная трость, к примеру, или пьяный пляс северных танцев с размахиванием фиолетовыми подштанниками.
По сути камчатская литература оказалась вырвана из контекста отечественной (не говоря о мировой) культуры. Она творится только для внутреннего потребления.
Владимир Нечаев попытался в книге прозы «Исследование дома» выйти за рамки внутреннего потребления, хотя бы тренируясь в богоискательстве и эстетических декларациях, что для камчатской культуры непривычно.
Более изощрённый читатель подметит, что Нечаев не умеет выдумывать персонажей и ситуации: он оживляет реальность. Подметит – и будет прав. Неумение выдумать персонажа – это, скорее, хорошо, нежели плохо: жизнь и без того сложна, чтобы загружать её выдумками. (Подтверждение тому – появление в нечаевской книге существующих в реальности людей – Алексея Маскаева, Ефима Левина, Владимира Кирпищикова, а ещё – вполне прозрачные и понятные трансформации фамилий: кто знает – тому недолго гадать.)
Книга Нечаева состоит из трёх почти не пересекающихся пластов: пласт жизнеописания, пласт декларирования причастности к духовности и пласт сведения эстетических счетов. Два последних пласта не имеют никакого отношения к литературе даже не по гамбургскому счёту.
Поэтому начнём с жизнеописания. Нечаев не выдумывает персонажей и ситуации. Он описывает жизнь такой, какова она есть. В этом сильная сторона его прозы. Дело не в том, что он когда-то подсмотрел эту жизнь и время спустя её описал. Дело в том, что эта жизнь такова – проста, сурова и глубока. Когда Нечаев пишет о прибрежном детстве и нелёгкой жизни обычных обитателей малых посёлков, эти рассказы, бесспорно, можно оценить по камчатскому гамбургскому счёту как состоявшиеся. Это – пласт жизнеописания.
О следующем пласте скажу особо – пласте сведения эстетических счетов. Культуру нужно рассматривать в контексте, равно как и творца этой самой культуры. Прозаика Нечаева нельзя отрывать от поэта Нечаева и фотохудожника Нечаева (в области визуальной культуры наш герой тоже пытается самореализоваться). Дипломант нескольких фотоконкурсов и участник нескольких фотовыставок, Нечаев почти половину своей книги отдал разделу «Фотография в альбом».
Пожалуй, этот раздел – самый ходульный и наиболее декларативный: подспудно Нечаев пытается доказать возможному читателю, что его лирический герой (в котором мы без труда узнаем автора) самый талантливый, самый глубокий, самый духовный, обладает самым сокровенным знанием как в фотографической области, так и во всём-всём-всём остальном. Слишком прозрачны такие эстетические и фотографические супостаты лирического героя, как сфотографировавший с парашюта северный полюс фотограф Эпштейн, как автор фотографии «болезненной девочки из Грозного с упаковкой таблеток в руке» Мишин, как президент городского фотоклуба Югов (не признает в описанных типах Игоря Вайнштейна, Сергея Максимишина или Валерия Востокова, пожалуй, лишь лентяй).
Малоценность нечаевской злопамятности подтверждена, пожалуй, малоценностью его фотографий, размещенных в книге и сопровождающих прозу. Их эстетический уровень – фотолюбительский раздел покойного журнала «Советское фото» начала 80-х годов прошлого века. Впрочем, показателен диалог из книги:
 
- Да, вот только свет на исходе…...
- В газету или как?
- Нет, для себя.
 

Виктор Шевяков, Эмиль Куни, Владимир Варно, Борис Головин, Владимир Науменков, Евгений Сигарёв, Геннадий Барков, Владимир Нечаев, с большой натяжкой – Игорь Рычков. Пожалуй, вот и весь перечень. Остальное – неумная экзотика, социалистическая версификация да неглубокое самокопание.