Не просто шофер...

 
«Да ни какой я не герой, я обычный шофер! Всю войну за баранкой!». Так отшучивался от меня военный водитель, старший прапорщик внутренней службы, наш земляк, рассказ которого в преддверии дня Великой Победы, надеюсь, будет весьма уместен.
 

Весной теперь уже далёкого 2001-го мне довелось познакомится с замечательным человеком, ветераном войны, фронтовым шофёром, гвардии старшиной Спиваком (с украинского эта фамилия переводится как Певцов - прим. авт.).
Работая на камчатском телевидении, ваш покорный слуга выпускал программу «Будённовка». В канун 9 мая редакция ТВ обратилась в Совет ветеранов с просьбой - нам бы героя...
«У нас все герои!», - ответили нам. «Ну, тогда не крысу тыловую, а что не на есть самого настоящего воина», - сделал я последнюю попытку. Ничего не ответили мне ветераны, а просто дали адрес, мол, сам поймёшь... когда-нибудь.
Почесав «маковку» и вооружившись объективами, я и мой напарник отправились в гости к герою будущего сюжета. СПИВАК жил не в очень просторной «двушке» со своей спутницей. Хозяева радушно приняли нежданных гостей и, как водится, напоили нас чаем и усадили в красный угол с вопросом: «Чего вам, гости дорогие?». Мы им в ответ про День Победы. Рассмеялись старики и хозяйка оставила нас в комнате с гвардии старшиной наедине, лишь аккуратно положив на спинку дивана мундир с наградами. «Я ведь не герой, я ведь шофёр и ничего больше делать не умею», - стесняясь, попытался отнекиваться хозяин. Тогда мы попросили вспомнить все по порядку: как началось и где закончилось, а там сориентируемся...
Из первых уст
Уважаемый читатель, далее мы передаем рассказ нашего героя практически дословно, за исключением ненормативной лексики в моменты, когда в памяти фронтовика всплывали картинки трагедии, пережитой им самим и его товарищами.
- В 41-м служил я в воздушно-десантном корпусе под Винницей, возил на «Эмке» комбрига, где-то уже полгода.
22 июня. Связи нет ни с Киевом, ни с Запорожьем, ни с Одессой. А время было такое: ежели будешь говорить «война», расстреляют... И только вечером поехали на аэродром парашюты спасать. Немец все аэродромы бомбил тогда. Досталось и нашему, но видно, не сильно. Парашюты в штабелях лежали на краях поля, вот мы с командирами их и таскали, делая кучки поменьше. Правда, это зря всё было: в конце июля мы сами сожгли имущество, чтобы немцу не досталось...
Первый раз меня бомбили под Житомиром. Ох, и страху я натерпелся! До середины августа я по Киеву мотался, а потом советские войска в сторону Полтавы отошли. Я в группу Ивана БагрАмяна попал. Едем мы как-то в колонне, Иван Христофорович видит - тягач с пушкой стоят. Из машины аж на ходу сиганул: что, мол, такое? Лейтенант ему: горючего нет! Тогда Баграмян приказал слить бензин со всех машин, кроме санитарных, но пушку не бросил.
В Харькове нас переформировали. Попал я в отдельный автомобильный батальон Западного фронта. А уже оттуда - в 16-ю армию Рокосовского. Возил на ЗИС-5 народ, шмотки разные, боеприпасы, харчи, да мало ли чего. А вот когда уже снег пошёл, дело совсем худо стало. Собрали нас всех - шоферов, поваров, писарей да сапожников, всех, кроме баб, вручили пулемёты и - в окопы под Крюково. Мне пулемёт без сошек достался: стрелять неудобно, но, видимо, поэтому я жив и остался. Тех, кто стоял рядом в окопе, сразу поубивало, а я лежал с пулемётом на бревне, потому и живой... Больше я такого боя никогда не видел...
Почти закончил свою историю ветеран, по его морщинистому лицу невольно полились слёзы, сдержать он их уже не мог: встал и вышел...
Мы сделали перерыв в нашем большом интервью. Хозяйка угостила нас чаем с домашним пирогом. Даниил Илларионович отдохнул.
Мы включили камеру и он продолжил свой рассказ:
- В общем, я остался жив (это ветеран подвёл черту под своими воспоминаниями о битве за Москву зимы 1941-1942 годов). Нас, оставшихся в живых шоферов, сапожников, писарей и кашеваров, вернули в подразделение обеспечения. Я вернулся в родную автороту штаба 16-й армии. Тогда ею командовал генерал Рокоссовский. Дали мне сначала полуторку. Только я её перебрал и поставил на ход, как меня вызывает ротный: иди, мол, к коменданту, он тебе всё расскажет. Сердце ушло в пятки. Думаю, опять на передовую...
Запасной водитель
Ан, нет! Седобородый капитан оценил меня с ног до головы опытным взглядом и сообщил: пойдёшь, мол, запасным шофёром Жукова возить. Я тогда уже знал, что к нам приедет командующий фронтом награждать, хвалить, ну и вообще...
Встречали мы ЖУКОВА на станции, я сидел в грузовике с чекистами, через рваный брезент смотрел, как Рокоссовский отдавал воинское приветствие ЖУКОВУ, как они оба в «газон» залезли. Вначале в штаб поехали, потом пленных немецких офицеров поспрошали. Далее случился ужин. К тому времени шофёр ЖУКОВА с ног валиться стал, уработался человек. Тогда вызвали меня, посадили за руль. Жуков-то на переднем сидении завсегда ездить любил. В машину сел, на меня глянул: «Куда ехать, знаешь?», - спрашивает. Я со страху заикаться стал. Он улыбнулся, рукой махнул: езжай, мол. Мы тронулись, ЖУКОВ задремал. Я ехал аккуратно, но дорога была поганой, потому на ухабах командующий просыпался. Глазами из стороны в сторону переглянет: не стреляют, да и ладно...
Следующим вечером я тоже сидел за рулём. ЖУКОВ когда меня второй раз увидел, то улыбнулся и спросил: «Хохол?». Я кивнул. И он опять махнул рукой, дескать, давай, жми! Потом я его видел уже только летом 44-го в Белоруссии и весной 45-го в Германии. Так что возить-то я Жукова возил, а вот какой он - жёсткий, справедливый или строгий, сказать не могу. Он в машине спал больше.
Летом 42-го мы были во втором эшелоне в резерве, весну и лето 43-го на правом фланге Курской дуги. Потом нас отправили на переформирование, откуда я вернулся в штаб Первого Белорусского фронта. Мне тогда уже сержанта присвоили за бои под Москвой, в Крюково, а также наградили орденом Красной Звезды и ещё медаль «За отвагу» дали. Вот так я в обозе по-началу до Минска, потом до Бреста, потом до Варшавы и без пересадок аж до Берлина докатил. А вот когда от Варшавы к Берлину шли, под Люблином концлагерь у фрицев отбили. Там были огромный кирпичный плац, длиннющие ряды колючей проволоки на бетонных столбах, всё под напряжением. Старшину нашего шандарахнуло. Мы когда пришли, колючка обесточена была, а потом, наверное, кто-то из наших по глупости рубильник включил. Убить старшину не убило, но усы стояли дыбом... Убили его через две недели, случайным осколком мины в затылок. Ранка маленькая такая, мы поначалу и не нашли. Схоронили его у дороги, хороший человек был, душевный.
На Берлин!
Потом шли до Кюстрина, оттуда фронт уже под Берлин рванул. 16 апреля начали брать Зиеловские высоты, а оттуда до Берлина - полчаса ходу. Вот там я на «газоне» помотался. Столько раненых, пожалуй, за всю войну не припомню. Под Москвой всё больше убитые и замёрзшие, а здесь ранения, в основном, осколочные, люди без рук, без ног. Мужики матерятся: полруки нет, а его в тыл везут... Ругается, мол, мужики Берлин будут брать, а я в тыл? А у самого лицо довольное: живой домой вернется!
3 мая перестало грохотать в Берлине. Так, постреливали, но изредка. Командиры штаба разрешили нам на 5 мая в Рейхстаг съездить, посмотреть. Я там на правой колонне, что от Бранденбургских ворот кирпичом расписался. Так уже на плечи старшины становился. Куда рука дотягивалась, уже всё исписано было. А потом приехали танкисты, на большом таком танке с большой пушкой, их уже через Бранденбургские ворота не пустили, они перед ними погуляли, а потом развернулись и по коням из неё как жахнули: двоих как ветром сдуло. И никто за ними не гонялся, не наказывал. Победа ведь.
Как погиб комендант Берлина
12 мая я был прикомандирован вместе с остальными водителями к военному коменданту города Берлина, генералу Берзину. Жёсткий мужик был, но справедливый. Жуков-то нам после победы три дня погулять дал, а Берзин всех на место поставил, мол, хорош мишёчничать, мол, фрицев кормить надо... А как Берзин-то погиб? Ну, поначалу говорили, убили. На самом деле, американцы ему мотоцикл новый подарили. Вот он на нём из американской зоны к нам и ехал. А навстречу - негр на «студере». Так БЕРЗИН ему промеж колёс и влетел. Любил он быстро ездить. Американцы «студер» бросили, негра своего забрали и долго извинялись.
Нюрнбергский процесс
Осенью меня откомандировали в распоряжение автомобильной роты по обеспечению Нюрнбергского процесса. Возил я гособвинителя, хороший мужик. Поначалу интересно было: всех этих фрицев по одному выводят, конвой американский, парни крепкие, высокие, каждого фрица двое сопровождают. Либо сзади и спереди, либо сбоку - под руки. Геринг всегда папкой бумажной прикрывался, стеснялся, видимо. Вначале, помню, он толстый был, а в середине процесса схуднул. Гесса помню. Напарник мой Паулюса возил, он свидетелем был. Его когда Геринг увидел, аж побелел. Струхнул, наверное.
Потом суд кончился, меня демобилизовали, и я вернулся в Россию. Вот так и завершилась моя война. Я ж не пехота, я шофёр. Моё дело - баранку крутить.